№32. 11/2025
Блокъ, как исповедь

Когда читаешь Блока, создаётся впечатление, что перед тобой не человек, а взлетающая и падающая стрелка чьего-то внутреннего прибора, то подъём вдохновения, то обрыв. Идеалы и отчаяние сменяют друг друга молниеносно, и между ними застревает тревога. Любовь у него это диагноз, а не просто чувство, на который он реагирует одиночеством, ревностью и идеализацией. Поэзия для Блока это способ ставить и тут же лечить рану, но лечение часто превращается в новую боль. Так и получается, стихи как дневник пациента, который сам себе врач и судья.Раздвоенная душа, творческий кризис и вина.

Блок часто смирялся с тем, что его мечты сталкиваются с действительностью. Об этом красноречиво говорят его собственные записи: «Стихами своими я недоволен с весны... писал так себе, полунужно» . Можно даже с улыбкой сказать, что у поэта был «синдром обсессивного идеализма» каждый стих он подстраивает, как сложный пазл, и вечно переспрашивает себя, хорошо ли выложена картинка. В период кризиса (особенно после 1905 года) он метался между «мистическим раем» и тяжёлым жизненным трудом, почти не разлучался с блокнотом и скрупулезно фиксировал каждую неудачу. Эта внутренняя борьба иногда оборачивалась чувством вины: перед самим собой, перед идеалом, которого нельзя достичь. Похожий мотив мы видим в его знаменитом стихотворении о ничтожном бытии:

«Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи ещё хоть четверть века,
Всё будет так. Исхода нет»

Здесь пустая и повторяющаяся карусель жизни как будто обвиняет лирического героя в том, что он всё ещё ищет смысл. Глядя на свою судьбу, Блок будто ставил себе диагноз «тревожное расстройство» сердце тревожится, а ум бессилен найти покой.

В любви Блок был настоящим романтиком-идеалистом. Ещё до брака он искал «Прекрасную Даму», далекий, почти божественный образ:

«Вхожу я в тёмные храмы... Там жду я Прекрасной Дамы
В мерцаньи красных лампад... Только образ, лишь сон о Ней»

Он буквально возносил женщину на пьедестал, святость и сладость её черт пленяли его. Именно на такую роль в его душе претендовала будущая жена, Любовь Менделеевa. Он клялся ей пламенной любовью: «Моя Любовь, моя единственная. Я получил сегодня два твоих письма... Я вся окружена ими, они мне поют про твою любовь... Люблю тебя!» . Однако реальная супружеская жизнь оказалась далеко не идиллией. Как неловкий врач своего же сердца, Блок пожаловался друзьям (и, увы, жене), что брак у них «оказался ‹условным›», потому что он слишком возвёл Любовь на пьедестал и «даже в мыслях не мог представить» с ней обычных плотских отношений . Проще говоря, постель и романтика остались «за кадром». Это, в свою очередь, становилось источником мучительной вины, и она жаловалась ему, что он видит в ней лишь призрачную идею (а не живого человека).

Иногда складывается впечатление, что Блок страдал от некоего «любовного невроза». Он так идеализировал женщину, что готов был видеть рядом с собой только бесстрастное божество, а на любую реальную слабость, болезненно реагировать. В письмах же, когда они были в разлуке (Любовь тяжело болела), он искал утешение вдвоем: «И всё-таки, если бы мы были здесь с Тобой вдвоем... было бы хорошо. ...Не было бы даже третьей – России» . Эти строки почти литературный диагноз, ему казалось, что только в любви и вдвоём можно спрятаться от тревог целой эпохи.

Одиночество было любимой стихией Блока. В его «дневном храме» – в творчестве, он редко оказывался совсем один, но за его дверями лирика смыкалась под покровом мрака. В стихотворении «Одиночество» он отразил всю усталость души:

«Все бросили, забыли всюду,
Не надо мучиться и ждать,
Осталось только пепла груду
Потухшим взглядом наблюдать...»

Этот образ человека, сравнивающего свою жизнь с грудами пепла перед камином, чистая поэтическая «депрессия»! Но у Блока она звучит не клише концовки, а почти с благодарностью:

«И было сладко быть усталым, ...Так, как никогда...
Что сердце больше не желало Ни потрясений, ни труда,
Ни лести, ни любви, ни славы...»

Иррациональная часть души поэта нередко играла с огнём мистики и страха.

Он верил в потустороннее и осознавал, что мир велик и грозен. Даже собственную жизнь он представлял кем-то вроде полёта «на мощных крылах», чтобы «покинуть земного бытия и город» . Эти образные «маски», то гениального крылатого поэта, то уставшего пепельного старца красноречиво показывают, Блок боялся быть просто светским человеком. Он хотел, чтобы любовь и смерть, праздник и обман в его стихах были чем-то большим, чем случайный набор слов.

Сам Блок называл себя «поэтом-пророком»: в стихах он всерьёз бросался к «чистейшим глубинам», заявляя, что зависти далек и земли покинет . Что ж, ему удалось создать ощущение пророчества: миллионы читателей воспринимали каждую его строчку как голос времени. В 1917 году он даже воспринял Октябрь как почти священный ритуал перемен. Его знаменитое стихотворение «Двенадцать» это визионерская картина революции: Христос в шубе среди военных и поэт, кричащий над Босфором. Одновременно он оставался «человеком эпохи»: в 1918–1920 годах Блок усердно работал в советских комиссиях и в письмах утверждал, что «у интеллигенции звучит та же музыка, что и у большевиков» . Все эти метания между крайностями от мистики до политики, от веры до отчаяния, указывают: эпоха требовала от него слишком многого. Иногда кажется, что за парадной маской поэта-пророка прятался простой смертный, которому приходилось выкручиваться в царстве холодного прозаического быта.

Возможно, когда мы оглядываемся на Блока, нас привлекает не столько «биография великого поэта», сколько сам калейдоскоп его чувств и метаний. Сегодня, как и сто лет назад, мы испытываем любовь и одиночество, тревожимся о будущем, ищем свое место между идеалами и реальностью. Психологический портрет Блока с его «маниакально- депрессивной» поэтичностью, неизбывной тоской и взлетающим восторгом, показывает, насколько близкими остаются эти чувства. Его «диагноз» может и вызывает улыбку, когда мы говорим о «нервных стихах» или «синдроме Прекрасной Дамы», но за смехом прячется серьёзное понимание: великий поэт остался человеком со страстями и слабостями. И именно поэтому его история оказывается интересной она как зеркало, в котором мы можем увидеть отголоски и своей собственной души.

Таисия Падалкина, ЧЖНбд-01-24